Написать отзыв

Премьера 6 июня 2014 года

Квартира Коломбины

                                                                                                                                  

Режиссер  Татьяна Захарова

Художник Людмила Семячкова 

Балетмейстер Светлана Скосырская 

 

Спектакль - участник Свердловского областного фестиваля "Браво!"-2014

 

 

 

В нашей афише впервые появилось имя Л.Петрушевской - известного прозаика, поэта, современной сказочницы, сценариста  художественных и мультипликационных фильмов,  певицы и драматурга. Ее звезда взошла на театральном небосклоне лет 30 назад, когда, обходя и преодолевая цензурные запреты, ее пьесы открыли для себя и для зрителей  Р.Виктюк, О.Ефремов, М.Захаров, Л.Додин и многие другие режиссеры.

Запрещавшие  называли ее драматургию «чернухой», оскорбляющей действительность,  а ставящие  именовали театральной магией.  Первые находили у Петрушевской  смакование бытовых неурядиц, а вторые - запредельность привычного (ведь все ее герои существуют на пределе – нервов, терпения, ожидания, надежды, жизни, в конце концов).

По-разному воспринимали «конфликтующие стороны» и те три одноактные пьесы, которые сложила в один спектакль режиссер Т.Захарова.

В «Квартире Коломбины», например, одни видели  бытовой расхожий  анекдот про мужа, жену и… кого-то третьего, а другие  -    римейк комедии  дель арте, с ее игровым началом и знаменитыми  масками Арлекина, Коломбины и Пьеро.

Микроспическим казался кому-то конфликт истории про проклятый «квартирный вопрос», а кто-то читал ее про то, про что она написана автором и как им названа – «Любовь».

«Глухие» считали нетеатральным и безжалостным диалог «Изолированный бокс», а «слышащие» затаив дыхание ловили его исповедальность…

И мы рады, что герои Л. Петрушевской – обыкновенные, а не «с большой буквы человеки», говорящие языком «лестничной клетки», живущие своими, а не общими глобальными проблемами, нынче выйдут на нашу сцену.  И надеемся, что наши зрители вместе с ними будут смеяться и страдать,  жалеть их и себя, печалиться за них и за себя на пределе привычного. Ведь не случайно  театр Л.Петрушевской  называют качелями, раскачивающими зрителя от  высот трагедии до абсурдисткой комедии…

 

В спектакле заняты Анна Каратаева, Юлия Безноскова, Татьяна Исаева, Мария Харламова, Данил Зинеев, Василий Мещангин

 

Продолжительность спектакля 2 часа 40 минут

Для зрителей старше 16 лет

    
  • 004kvartira
  • 00kvartira
  • 01 nfsirova00kvartira
  • 02kvartira
  • 03kvartira
  • 04kvartira
  • 05kvartira
  • 06kvartira
  • 07kvartira
  • 08nfsirova00kvartira
  • 09 kvartira
  • 2kvartira
  • rdh6nxmvkj0
  • sfj7zm7xz44
                                  

 

Билеты в наш театр стоят 

      на премьерные спектакли   350 - 500 рублей

      на вечерние спектакли (пятница, суббота, воскресенье) - 230 -  280 рублей

     на вечерние спектакли (вторник, среда, четверг) -  180 - 250

     на  спектакли для детей (воскресенье) - 140 - 170 рублей

 

 Афиша на месяц

 

"Тагильский вариант" Феерическая премьера

 

 

В дни фестиваля "Браво!"-2014  екатеринбургские зрители смогли увидеть «Квартиру Коломбины» Нижнетагильского драматического театра им. Д.Н. Мамина-Сибиряка. Спектакль "кукольный", кричащий и страшный рассказывает нам языком гротеска о человеческом одиночестве, о страхе и о его преодолении. «Квартира Коломбины», безусловно, требует определенного зрительского усилия, усердия: иногда нужно смотреть неудобное и думать о том, о чем и не хочется. Мария Зырянова поговорила с режиссером спектакля Татьяной Захаровой.

М.З.: Пьесы Людмилы Петрушевской были особенно популярны в 80-е годы. Вам кажется, что для сегодняшнего времени они еще актуальна?

Т.З.: Петрушевская – абсолютно современный сегодняшний автор. Она писала о людях, которые оказались выброшенными из общества, стали ненужными, маргиналами. И сейчас, мне кажется, эти процессы изоляции, отделения одних от других опять происходят. Безусловно, можно ставить комедии для массового зрителя. Но я не считаю это актуальным: мы не можем вечно обманывать зрителя и говорить о том, какая у нас смешная легкая жизнь. На самом деле – ни фига не весело.
Опять же сам язык, которым пишет Петрушевская, мало изменился. Он у нее достаточно универсальный. Возникает ощущение, что герои все время тонут в тексте, что самое главное мы забалтываем. Сегодня все мы просто погрязли в тексте: все время идет какой-то информационный фон из радио, из интернета… Но есть ли там что-то стоящее? Люди говорят обо всем, но никогда – о важном. От этого и у Петрушевской такой язык. И как ставить ее бытово, я не знаю.

М.З.: Почему в спектакле именно такая структура из трех одноактовок? И почему выбрана форма клоунады, гротеска?

Т.З.: Все три пьесы – это как путь человека от рождения к любви и от любви к смерти. Только пройдя через смерть, человек понимает, что жить стоит. Для меня было важно рассказать эту историю, показать весь жизненный путь. А форму существования мы задаем гротескную не ради внешнего эффекта. Мы идем от автора, которая в названии пьесы «Квартира Коломбины» уже выстраивает правила комедии дель арте, в которой все герои – маски. И нам было важно увидеть, показать, что там, за маской, скрывается человек, какой он есть на самом деле. Мы рассказываем историю про рождение человека, про то, что его формирует. И мне было важно задать в начале кукольную историю, которая проходит на протяжении всего спектакля. В каждой из трех историй рождение происходит, и в каждый раз человек вынужден решиться на какой-то шаг, переступить определенную границу, выйти за пределы своей маски.

М.З.: Как принимают спектакль в Нижнем Тагиле?

Т.З.: Зрители есть, правда мы играем его не часто. По возрасту очень разная публика. И всем, как правило, нравятся разные истории. «Любовь» Петрушевской, например, – это же вечная вещь, в которой каждая женщина и каждый мужчина узнают себя. Конечно же, среди зрителей встречаются и те, кто просто не приемлет выбранную нами форму. Тогда люди просто встают и уходят. Но это бывает редко. В последний раз в зале были ветераны: досидели до финала и даже написали хорошие отзывы. Удивительно, но, очевидно, их тоже что-то зацепило.

М.З.: Для вас лично какая из историй наиболее значима?

Т.З.: Все три истории для меня равнозначны, одинаково интересны. Каждая ставит вопросы, на которые я, возможно, до конца и не знаю всех ответов, но пытаюсь разбираться, искать.

 

Театральные критики и спектакле:

 

Наталия Щербакова:        

… Вечерний спектакль достигает обратного эффекта: зритель, пришедший расслабиться и отдохнуть после трудового дня, будет разочарован. Депрессивная драматургия Людмилы Петрушевской в игровой эксцентрической интерпретации Татьяны Захаровой мало способствует необременительному потреблению, к которому в большинстве своем стремится публика.

Спектакль составлен из двух пьес цикла «Квартира Коломбины» (заглавной и «Любовь») и в дополнение к ним «Изолированный бокс», играемых в указанной последовательности, с антрактом в середине второй одноактовки. Жанровый подзаголовок «три истории в жанре трагифарса» транслирует заведомую противоречивость композиции.

Единым образным решением становится тотальная театрализация персонажей и мира вокруг них. Условное игровое пространство сконструировано художником Людмилой Семячковой из обломков предметов искусства: в центре белого круга, ограниченного четырьмя ширмами-зеркалами, возвышается остов белого рояля с поднятым крылом, увенчанным гипсовыми руками (вертикальная – с мольбой к небесам, горизонтальная – в судорожном хватательном рефлексе; их зашифрованное перекрестье обнаруживает смысловую параболу в финальном эпизоде).

В костюмах развивается сюжет вочеловечивания театральных масок: откровенное карнавальное дезабилье первой сцены сменяется во второй бумажными покровами с газетным принтом. Герои преображаются из театральных масок в литературные фантомы. В третьем эпизоде одежда в стиле унисекс (вместо больничных халатов) выводит сюжет из бытовой плоскости медицины в сферу философии. В хореографическом рисунке соединяются акробатическая ловкость, танцевальная вариативность и кукольная ломкость (балетмейстер Светлана Скосырская), разрабатывается биомеханическая модель актерской пластики.

Внутренний сюжет вочеловечивания (через тупик эгоизма к состраданию и обретению смысла жизни в любви к ближнему) создает экзистенциальную парадигму с внешним сюжетом – о смысле творчества.

В спектакле заняты два артиста и две артистки, которые играют несколько ролей, переходя из пьесы в пьесу и сшивая своей актерской индивидуальностью эпизоды одноактовок в сквозной сюжет спектакля. Единственная постоянная величина – персонаж Арлекин в исполнении Василия Мещангина, фрик с авоськой, в мятой шляпе, видавшем виды макинтоше и галстухе на голой шее, – экстравагантный режиссер-экспериментатор, заплутавший по пивным в поисках вдохновения. Он творец игровых перипетий, разрушающих кукольный мирок Коломбины. Взывая к большому Искусству, он взмахивает полами плаща, пародируя арию из «Любовного напитка», подобно калягинскому Платонову из «Неоконченной пьесы для механического пианино» (откровенная цитата из кино-чеховианы вплетена в ткань Петрушевской вполне уместно, хотя вряд ли считывается залом).

Первая пьеса «Квартира Коломбины» звучит зачином к спектаклю: фарс о супружеской измене превращен в сексуальную пародию об актерской алчности. Все артисты хотят играть и ради счастья быть на сцене способны на изощренное враньё и кривляние в жизни, вплоть до отказа от собственной сущности. Зрелая Коломбина (Мария Харламова) жаждет премьерствовать, а юный Пьеро (Данил Зинеев) хочет выжить в театральных джунглях. Их клоунский дуэт разыгрывает акробатический этюд – сексуально агрессивную репетицию шекспировской трагедии, в которой мальчик и девочка непрерывно меняются ролями, заходясь в игровом раже, передергивая и ловя партнера на доверие. (Как говорится, нервных просят удалиться, когда в зале находятся желающие послать героев куда подальше – тот еще тест на эмпатию!) В фарсе допустимы любые, самые резкие краски, но к чести артистов скажу: их не упрекнешь в пошлости. Легкий, быстрый, свободный темп игры, точные репризы нанизаны на стремительное сквозное действие, исключающее заигрывание со зрителем.

Внешние положения фарса зал вкушает с удовольствием. Фальшивые усы на личике Пьеро в роли Офелии, жесткие манеры «венеры в мехах» у Коломбины в роли Гамлета, неизбежный разоблачительный поцелуй некстати явившегося мужа-Арлекина – все вызывает у публики одобрительное хихиканье, пока что-то не смещается в этой привычно-комфортной «развлекухе», когда Арлекин-Мещангин вдруг достает пистолет и приставляет его к виску…

Обман раскрывается неожиданно для зрителя: выстрел в воздух исторгает вскрик в партере. Вызов брошен: Арлекин запускает для Коломбины жестокий спектакль-игру, в которой она сможет испытать свою жалкую душу. Стены квартиры приходят в движение, но Коломбина остается внутри собственной капсулы, отделенная от Арлекина непроницаемой стеной. Он начинает следующий эпизод под звуки свадебного марша Мендельсона.

Юный Пьеро (Данил Зинеев) получает свою первую роль – новобрачного Толи. Он вносит на руках молодую жену Свету (Анна Каратаева), пытается уложить ее на рояль, словно на брачное ложе, но встречает один «индефферентизм» с ее стороны. Далее перед зрителем разыгрывается сеанс семейной психотерапии: пара предназначенных друг другу людей (это видно по зарифмованным костюмам) изводит партнера собственными комплексами. Ревность и подозрительность Светы играется Анной Каратаевой в кукольной пластике бумажной балерины: прямая спина, негнущаяся поясница и растопыренные в мышечном спазме большие пальцы ног. Толя заражается этой перманентной судорогой, дергает ртом при каждой попытке произнести слово «любить» и подволакивает ногу, как оловянный солдатик. Так они и танцуют вокруг рояля, словно подбитые цапли, разрываясь между неодолимым физическим притяжением и умозрительными табу. Антракт, раскалывающий пьесу пополам, усложняет актерскую задачу, во втором акте им приходится «брать зал» с нуля. Закомплексованная Света оттаивает и впадает в супружеский азарт: сцена засыпана перьями от подушки, в зал летят брызги от раздавленных мандаринов, длинные белые волосы метут ковер.

Явление Светиной Мамы (Коломбина – Мария Харламова) многое объясняет в поведении дочери. Словно злобная «училка», мамаша указкой отбивает ритм, и Света, как заведенная, повторяет заученные движения. Жутковатые игры женского одиночества пронзают зрителя уколом тайного узнавания. Внезапный бунт дочери ошарашивает мать, буквально вцепившуюся в свою девочку, но Света скользит из ее объятий и убегает вслед за Толей, оставляя в руках матери очки как символ наследственной слепоты. Сидящая на полу в одиноком луче мать-Коломбина смотрит сквозь двойные стекла безнадежным взглядом в зал: «Начинается житье!»

Интермедия с перестановкой под хриплые вопли Тома Уэйтса выворачивает декорацию наизнанку: богемный интерьер превращается в изолированный бокс. Две приговоренные «коломбины» заданы как функции: «А» (Мария Харламова) и «Б» (Анна Каратаева), но способ существования актрис предельно натуралистичен. Попеременно вытаскивая друг друга с того света, обреченные женщины в отчаянной попытке отдалить небытие проживают за истекающие минуты целую жизнь – не для себя, для детей, оставить которых не на кого. У обеих актрис есть моменты подлинного слияния с персонажем, до холода в позвонках. Нежная бабушка Анны Каратаевой шепелявит заговоры от лица покойной внучки, вскидываясь и оплывая, словно догорающая свечка. Резкая самодостаточная героиня Марии Харламовой держится выдуманной надеждой на выздоровление, бредит мечтой увидеть сына взрослым, в самой беде ищет способ помочь малолетнему сыну встать на ноги. Их речь путается, комкается в разорванную мольбу – не то к доктору, не то к небесам, не то к зрителям: «А» просит взять ее Ванечку, ведь у нее рак, а «Б» чертит на воображаемой стеклянной стене не то «СПАСИТЕ», не то «СПАСИБО».

 Одиночество перед лицом смерти, дойдя до предела, оборачивается детской игрой, с подарками, спускающимися с неба, как последнее «прости» от живых. В жестоком экзистенциальном мире Петрушевской чудес не бывает. Но в театральном мире они еще случаются.

Бездомный Арлекин разбивает зеркала, распахиваются стенки изолированного бокса. Нежный тенор Карузо поет о вечной любви голосом Неморино из «Любовного напитка»: «Una furtive lagrima…» На черном горизонте загораются голубые звезды. Фарс оборачивается трагедией, чтобы закончиться сказкой и освободить запутавшуюся Коломбину, любовью примирив ее с безнадежностью бытия.

Татьяна Захарова умеет говорить о жизни и смерти языком театрального искусства через активного действующего актера. Она соединяет игру и правду так, что их соседство не диссонирует. Артисты самоотверженно и азартно следуют замыслу режиссера. Образный ряд спектакля не всегда очевиден для зрителя, возможно, кому-то он покажется недостаточно внятным. Но те, кто остается в зале после антракта, получают порцию эмоционального и эстетического удовольствия, сквозь череду забавных и душераздирающих сцен обретая главное качество театра – сопереживание.

 

 

 Татьяна Филатова:

 Попытка Театра некоторое время назад вернуть советскую (и постсоветскую) классику на сцену (пьесы Вампилова, Розова, Петрушевской и т.д., их постановки разделяли теперь лет… тридцать-сорок, по меньшей мере) особого результата не принесло, подтвердив, скорее, что «в одну реку не войти дважды» (за небольшим исключением, конечно, исключения всегда есть и будут, основной картины, тем не менее, не создав). А продемонстрировав как раз обратное – насколько изменилась реальность, и классика (а это уже была классика, т.е. имелось некое непреходящее значение), - поставила задачу поиска нового языка, перестав только уповать лишь на «непреходящую ценность» содержания. Настолько эти тексты были, оказывается, действительно заточены на свое время и породившую их реальность, и вербально, и интонационно, и в конкретике  в деталях. Длинный шлейф узнавания… Принципиально новый театральный язык (а не «просто» новое прочтение) – стал насущной проблемой. Данная постановка – из их числа. Из числа спектаклей, где уже очевидна дистанция (время прошло ощутимо), и пьесы (в данном случае Петрушевской) выглядят удивительно и неожиданно – прежде всего в визуальном плане. С надеждой на новые открытия в содержании.

 

 Три маленькие пьесы – «Квартира Коломбины», «Любовь» и «Изолированный бокс» - выбраны в единый спектакль, где своя общая логика и стиль, объединенные сквозным развитием, в логике поэтапного «снятия масок», что обнаруживается практически явно. (Правда, кое-где нарушается – в срединной части, но об этом позже.) Обнаружение в марионетке – без человеческого содержание – вдруг Другого Человека и обретение этого содержания... В таком же, как ты, оказывается, беззащитном и защищенном только этим марионеточным существованием. Стремление прорваться сквозь оболочку. И все это - через болевое усилие, через ломку барьеров. Первичное же видение в Другом – лишь функцию, куклу, ненужную тем, что нужность исчерпывается простым использованием. Средство, а не цель. Иарионетка, двигающаяся в бессмысленно заданной ситуации, и все. Пока – никакой другой жизни. Все они – куклы поломанные, издерганные, вздрагивающие от любого прикосновения и - уклоняющиеся, падающие в объятия друг друга тут же друг друга – отталкивающие. Этот мир, между тем, завораживает. Он приковывает внимание своим градусом напряженного существования, не снижающего этот градус ни разу, и загадочен той загадкой, что остается и после окончания самого спектакля. Хотя уже, казалось бы, все маски сняты: перед лицом Смерти (в последней, завершающей пьесе-части) – нет смысла прятаться. Да и не получится. И только одно – ощущения присутствия Другого, такого же незащищенного, – то самое единственное, что спасает (хотя бы на время), перед лицом Вечности, как это говорится. И весь этот путь – проходит через срединную - историю Любви (что тоже очень логично). Хотя, наверное, к этой части (если рассматривать отдельную пьесу как часть всего спектакля) больше всего вопросов.

 

Выразительная пластичность, резкий, фарсовый рисунок роли, повышенное напряжение – это актерская составляющая. Четыре актера: два актера и две актрисы – в трех пьесах. История в «Квартире Коломбины» - задает комедийно-фарсовый мир, т.к. и сама ситуация – абсолютно в водевильном ключе: условный любовник, пока мужа нет, сцена соблазнения (при некотором сопротивлении этого, мало о чем подозревающего любовника, что его уже выбрали на эту роль), появление мужа (естественно, в тот самый момент), развязка, и тоже, как ни странно, с долей некоторой неожиданности: Пьеро-любовник (арт. Данил Зинеев) играет роль «Джульетты», его за девочку и принимает вернувшийся муж Арлекин (арт. Василий Мещангин) и увлекается ею. Коломбина (арт. Мария Харламова) оскорблена в лучших чувствах. Хотя опасность разоблачения – снята. К «девушке» муж не станет ревновать. Фабула легкая (конечно, ее можно прочитать иначе), игровая, вообще игровая ситуация абсолютно соприродна тому существованию актеров, который мы видим на сцене. Эта история настолько «буквальна», что часто «играет сама за себя». Почти все переводится во внешний рисунок, плохое звучание текста, проглатывание некоторых реплик – как-то не очень-то ощущается, по крайней мере, не особенно мешает общему действию. (Хотя и не помогает, конечно.) И среди всю эту сумятицу и суету – вдруг проявляется какая-то щемяще-грустная нота: все превращаются – через актеров какого-то «шапито», кочующего спектакля, почти бомжи – вернее, становятся: просто – людьми, абсолютно одинокими, и вся эта сумятица, все эти невероятные по затратности усилия – чтобы не чувствовать себя таким одиноким. Почувствовать Другого рядом. Хотя бы через «долбление его по голове». По-другому тут не умеют. Это экзистенциальное звучание – абсолютно ненамеренно, и даже, может быть, не чувствуется, но оно, на мой взгляд, действительно возникает… Как слабый фон, как легкий намек…

 

 В пьесе «Любовь» второй части (так любимой когда-то для постановок и знающей этих воплощений множество в своей сценической театральной жизни) – тоже три персонажа, но Мама (арт. Мария Харламова) появляется лишь к финалу, собственно она именно такой финал – и предрешает, переворачивая все в этой истории вдруг – с ног на голову, в том смысле, что возникает момент неожиданности развития этой истории (по крайней мере, в пьесе это явно заявлено), все же основное время – это «разборки» между молодоженами после бракосочетания (вернее, «росписи») – Светы (арт. Анна Каратаева) и Толи (арт. Даниил Зинеев). Впереди – первая брачная ночь, которая проходит в постоянной ругани-брани. Заканчивающейся (казалось бы) полным разрывом (если бы не пришла Мама), молодые вдруг объединяются, возможность остаться не просто одной, но – с Мамой, бросает Свету вдогонку жениха (простите, мужа). Все, конечно же, не так просто, но вот именно – как… И тут есть вопросы. Допустим, что самой пьесы мы не знаем (так, возможно, и есть для большинства зрителей в зале), все держится на том, «кто кому что сказал» и «кто кому что ответил», эдакий пин-понг, но не просто так, «от нечего делать», Света тут разбирается, не просто – «любит - не любит», но «почему тогда»… А он – «Я не могу любить», - и это тоже защита. От всего, что уже с ним произошло к этому времени. Им действительно надо разобраться, хотят – не хотят… Вся прежняя реальность, которая кинула их друг к другу, известная и понятная в тех годах, когда пьеса была написана, тут отставлена в сторону и вынесена за скобки, это неважно (и не потому только, что нечто не изменилось, или «такое всегда встречается», далеко ходить не надо, вон, в соседнем дворе, в соседнем доме…), но просто – не здесь «собака зарыта», не о том речь. А о чем? И получается, что только – милые бранятся, так только тешатся. Больше как-то ничего не вычитывается. Это тоже – бывает. Но как-то это все до обидного мало. Потому что тогда – слишком долго, и никакие пируэты, и поистине героические усилия по самоотдачи актеров – не спасают. Непонятно, а хочется быть «внутри» их ситуации, текст реплик, которые и есть те «шарики» пин-понга – вообще не слышны, нечетки, перевод все в план пантомимы – не всегда может вытянуть на себе все смыслы. И получается – каша и сумятица, разбавленная яркими выразительными мизансценами, но провисающими по содержанию. Тем более, что действие прерывается на антракт, вторая часть, логически, должна быть как-то повернута в сторону логики всего спектакля в целом (потом ведь появится третья часть, где будет сбита марионеточность кукольного мира, поднятая до «иных высот»), казалось бы, что-то уже должно появиться здесь, перелом, но этого не происходит. Все на той же ноте. Все в том же ключе. Все переводится во внешний план действия, но развития в этом плане не происходит. И поэтому уход Светы за Толиком – это просто уход за одним, таким же, по сути, как и Мама, она остается такой же куклой – только играть  в нее уже будет кто-то другой. Пока совсем, видимо, не сломает. Ну, можно и так, наверное… Только для такого решения, кажется, совсем не надо было самой Петрушевской, подобных пьес и так достаточно.

 

Третья пьеса – это «ящик смерти», персонажи всего спектакля – находятся в замкнутом пространстве, но то пространство образуют им другое персонажи, а здесь – сама ситуация смерти. Это хоспис, вернее, палата, бокс, где неизлечимо больные люди. И вот как – живут и как – встречают это самое приближение. Как сопротивляется (в случае с А (даже нет полноценного имени, уже неважно) (арт. Мария Харламова)) и – принимается (Б – (арт. Анна Каратаева)). Это предельно страшная ситуация, тут уже не до водевиля, они сломаны, но, как ни странно, сломанные как куклы, вдруг становятся – людьми. Живыми. Это сложный спектакль – в целом, очень напряженный, но в третьей части, пожалуй, особенно. Это серьезная задача для артисток. Зато они раскрываются полнее и цельность их существования, переход от одного к другому – это и есть тот интерес, что держит внимание, что дает нам Театр. За последнее время количество хосписов на сцене – зашкаливает, как никогда, смерть стала чуть ли не одним из главных персонажей. Повышенная эмоциональность и привыкание – как неизбежное. Героиня «Изолированного бокса» выкрикивает, что у нее рак так, как будто признается в самом стыдном, и тут же договаривает, она не стыдится своего рака. Теперь уже даже в наркотической зависимости признаются легче, без особенного стыда. Так изменилось время. Эти фразы, пожалуй, больше всего обнаруживают перемены этого времени. Они как буквальные – мимо. Но сама игра артисток – такая достоверная, что хочется как-то не замечать каких-то несоответствий. Конечно, не в этом дело. Дело тут – в смерти. И только воспоминание о еще живущих, о детях и родственниках – дает какую-то осмысленность оставшемуся существованию - в бесчеловечной по бессмысленности ситуации – скорой и неизбежной смерти. Это сыграно настолько лично, откровенно и убедительно, с таким жестким рисунком, что понимается, это как раз тот современный спектакль, и говорится о том и так, как сейчас должно. И Петрушевская становится – «сейчас», пьеса живет сегодняшней жизнью.

 

 Особо – про декорации и костюмы (художник- заслуженный работник культуры РФ – Людмила Семячкова), а также работу балетмейстера (Светлана Скосырская). Это полноправные соавторы постановки, делающие спектакль современном по языку, встроенным в сегодняшний Театр. Может быть, центральная – очень выразительная декорация – может работать и ярче, строя весь этот мир, но ее конструкция – держит своей осью весь созданный мир, не давая распасться (до последней части). За все это – отдельное спасибо.

 

И вообще – хочется пожелать дальнейших успехов. И если ошибок – то как неизбежный момент в пути творческих поисков. Удачи!